«Светило российского Парнаса», которого почти перестали читать: 293 года Михаилу Хераскову, которого современники сравнивали с Гомером и называли «светилом российского Парнаса». А спустя несколько десятилетий его поэмы уже казались потомкам «длинными и скучными». Сегодня Хераскова вспоминают главным образом историки литературы. А в конце XVIII века он был весьма влиятельной фигурой. Он возглавлял Вольный русский театр при Московском университете, был директором, а затем куратором самого университета и добился перевода преподавания с латыни на русский язык. Его дома в Москве и Петербурге были литературными центрами, а молодой Жуковский с почтением преподносил ему свои стихи. И писал Херасков практически во всех возможных жанрах: стихи, трагедии, романы, басни, драматические произведения.
Главной книгой стала «Россиада» — эпическая поэма о взятии Казани войсками Ивана Грозного. Двенадцать песен, более десяти тысяч стихов, восемь лет работы. Для русской литературы того времени это была попытка создать собственный большой национальный эпос.
И попытка оказалась успешной, по крайней мере, для современников.
«Россиаду» читали, изучали, включали в гимназические программы. Самого Хераскова воспринимали как одного из крупнейших русских литераторов.
А затем литературное время резко ускорилось.
Державин, Карамзин, Жуковский, Батюшков, а вслед за ними Пушкин изменили представление и о языке, и о поэзии настолько быстро, что ещё недавно знаменитый Херасков стал казаться писателем другой эпохи. Уже Вяземский называл его славу «торжеством посредственности», а Белинский — его поэмы «длинными и скучными».
Сам Херасков, кажется, такое развитие событий предчувствовал. В «Бахариане» он писал:
«Слава, пышность, сочинения
Сокрушатся, позабудутся».
Прогноз оказался пророческим.
Но интересно, что стихотворения Хераскова могут быть почти забыты, а многое из того, чем он занимался, осталось внутри литературной жизни до сих пор. Большие формы никуда не исчезли. Писатели по-прежнему берутся за романы, циклы и эпопеи, несмотря на разговоры о том, что современный читатель якобы способен воспринимать только короткие тексты.
Сегодня история Хераскова напоминает и о другой вещи: масштаб замысла сам по себе литературного бессмертия не гарантирует. Огромная книга может быть событием своего времени и почти исчезнуть из следующего.
Херасков прожил в литературе огромную жизнь: театр, университет, журналы, просветительские проекты, поэзия, проза, драматургия. И если сегодня далеко не каждый станет читать все двенадцать песен «Россиады», его история всё равно задаёт вполне современный вопрос:
что в конечном счёте переживает писателя — объём написанного, громкость прижизненной славы или несколько текстов и идей, которые следующая эпоха всё-таки захочет оставить себе?
МИХАИЛ ХЕРАСКОВ
ВРЕМЯ
Ты, время! быстрыми крылами
По всей подсолнечной паришь;
Пуская стрелы за стрелами,
Все рушишь, портишь и разишь.
Непроницаема завеса
Тебя от наших кроет глаз;
Ты движешь вечности колеса -
И в вечность с ними движешь нас.
Часы крылатые вращаешь -
В них жизненный песок падет -
И жизнь мгновенно прекращаешь,
Песчинка чья на дно падет.
Противу время обороны,
Ни силы, ни защиты нет:
Слагает лавры и короны,
Венцы и брачны узы рвет.
К чему серпом своим коснется,
Где время только пробежит -
Все гибнет, рж_а_веет и рвется,
Покрыто мхом седым лежит.
Ни юных лет не уважает,
Веселостей, ни красоты:
На что ни взглянет - пожинает,
Как сельвые коса цветы.
Коль многи зданиев громады
Изглажены его рукой!
Колики веси, царства, грады
Исчезли под его пятой!
Не может мужество геройско
Противу время устоять, -
Твердыни гор, ни храбро войско
Его теченья препинать.
Представить в мыслях не умею
Следов, ты коими текло;
Лишь время вобразить успею -
Оно сокрылося, прошло.
О ты, который блеском мира
И суетами ослеплен!
Представь, что злато и порфира
Есть жертва времени и тлен.
А ты, кого злосчастий бремя
Терзает, давит и теснит!
Не плачь: промчит печали время,
С богатым нищего сравнит.
Но стой, о время! на минуту
И гласу лирному внемли:
Ты сеешь плач и горесть люту,
Текуще по лицу земли, -
Твоя безмерна скоротечность
За нас тебе отмстить спешит:
Тебя, тебя поглотит вечность,
Движения и крыл лишит.
Кто хочет здесь найти, найдет нравоученье. Учтивость, Дружба и Почтенье Дорогой вместе шли И годовую дань к начальнику несли. Почтенье принесло боярам дань любиму, А именно: бутылку дыму. Учтивость сладкие ласкательства дарит, С поклонами она безделки говорит; А люди гордые к таким безделкам страстны, И жертвы таковы для общества опасны. Дым портит ум и слух, Поклоны портят дух. И начал обладатель, Сей дани собиратель, Склонятися на дым и ласковы слова; От дыму портится нередко голова. Так чудно ль было тут произойти угару, Поклоны где и лесть причиной были жару? Но что же Дружбе принести? Поклонов нет у ней, она не знает льсти. Какой желать от Дружбы дани? За честность — похвалы, а за пороки — брани. Нравоученья те она и принесла; Но с этого числа Живет она попранна, От малых, от больших и от друзей изгнанна.
ЕЁ СИЯТЕЛЬСТВУ КНЯГИНЕ ЕКАТЕРИНЕ РОМАНОВНЕ ДАШКОВОЙ
Призывающему гласу Я последовать хощу, Ко священному Парнасу Прежнего пути ищу. Сладко мне повиноваться Председательнице муз, Только должен я признаться, Что к стихам исчез мой вкус. Будто моря удаленье Обнажает берега, Иль морозов наступленье Нам сулит одни снега. Тако пение бесплодно, Тако стало студено; Летам не цветущим сродно, Сухо, пасмурно, темно. Мне не лиру, но цевницу Свойственно теперь иметь -- Пусть Мурза поет Фелицу, Может он со вкусом петь. Спознакомясь со Парнасом, Душиньку пускай поет Богданович нежным гласом, Только помня мой совет. Пусть ко солнечному свету Юные парят орлы И свою имеют мету Петь монархине хвалы. Предлежит пространно поле Музам ради их трудов: Здесь премудрость на престоле; Много надобно венцов. Ум природы совершенство, Истина ее уста; Зиждет общее блаженство Каждая руки черта. В сердце милость обитает, На челе священный мир, Важный дух в очах блистает; Сколько видов ради лир! Муз лишенный, справедливо Сожалею лишь о том, Что писать бессилен живо Ей хвалы моим пером; Но мое стихотворенье Будто бы поля весной, Чувствует животворенье, Внемля кроткий голос твой. Кто российской громкой славы Не удобен в рог звучать, Тот испорченные нравы Постарайся обличать. Пусть вещает и вострубит В прозе и стихах своих: Кто Россию прямо любит, Не заемлет свойств чужих. Чем славна богиня в мире, То питает мысль мою; Но теперь на томной лире Я Владимира пою. Древность солнце мне являет В просвещенном муже сем; А Минерва оживляет Дух премудрости лучом. Сладко музам под покровом Сей богини ликовать И вседневно в чувстве новом Благодарность воспевать. Пойте, росски музы, пойте, Есть наперсница у вас; Восхищайтесь, лиры стройте, Вверен Дашковой Парнас.
ЖИВОПИСЕЦ И САПОЖНИК
Давно пословица на свете сем твердится,
Что всякий ведай то, кто в свет к чему родится.
Умеют стряпчие безделье говорить,
А доктора людей морить,
Портные красть сукно и шить кафтаны,
Купцы искусны на обманы,--
Кто в свете сделан для чего,
Так дело то его.
Однако, сей закон пренебрегая смело,
Мешаются в чужое дело;
И с петиметром спор заводит философ,
Что будто он чесать не смыслит волосов,
Как тайну эту
Открыло естество всему учену свету.
Другой, не доучась и по складам читать,
Разумные дела стремится просвистать
И цену у того пред всеми отнимает,
Чего не понимает.
В каком-то городе, а точно где, забыл,
Искусный живописец был;
Художник был разумен
И честолюбием не шумен.
Он мастерство свое на рынок вывозил
И слушал: если кто о деле худо скажет,
Так он погрешности замажет.
Героя наконец письмом изобразил.
Сапожник, мимо шед, глаза свои уставил
(Не всё таскаются по рынку простяки)
И говорит: "Куда как кривы башмаки!"
Кривые башмаки наш мастер переправил
И выставил опять картину напоказ.
Сапожник и в другой приходит раз;
Он думает надежно,
Что всё уж от его поправки неизбежно.
И говорит ему: "Совсем теперь герой;
Да в платье худ покрой".
Но мастер, будучи в том мнения иного,
Сказал: "Приятель мой,
Для этой критики пришли ко мне портного,
А ты ступай домой".
ЗЕРКАЛО И ОБЕЗЬЯНА
Злодеев истребляем,
Злодеев не любя;
Влюбляяся в себя,
Мы честность уязвляем;
Нам горькие плоды
Нередко помогают.
И малые беды
В больших остерегают.
Нередко для людей
Полезен и злодей;
Хотъ зла и ненавидим,
Но часто чрез него
Беспутства своего
Мы ясный образ видим.
Друзья что утаят,
Злодеи говорят
Друг другу без обмана.
В сей басне обезьяна
Ярится, будто лев,
Портрет свой в зеркале узрев.
Ей зеркало открыло
Притиснутое рыло
И самый долгий рот;
Она кричит: «Урод, —
Кричит, в стекло толкая,
Стекло сие кляня, —
И харя у меня
Бывала ли такая?»
А зеркало, дивясь,
Мартышке то сказало:
«Что я тебе казало,
Ничуть не пременясь.
Природе подражаю
Я в этом существе
И в точном естестве
Тебя изображаю.
Досады позабудь,
Пригожее ты будь;
Тогда во мне увидишь
Красавицей себя.
Во мне что ненавидишь,
То будет славою казаться для тебя».
Сатира такова: Сатиру ненавидит,
Кто в ней себя увидит;
Но кто порочен чем,
Винна ль Сатира тем,
Что развращенные оердца пороком колет.
Сердись на свой портрет, сердиться кто изволит.
Читатель, зеркало имеешь в баснях сих,
Досадуй на себя, досадуя на них.