Имена и даты. 10 апреля родилась поэтесса Белла Ахмадулина (1937 – 2010).

Белла Ахатовна Ахмадулина — советская и российская поэтесса из поколения шестидесятников, писательница, переводчица. Лауреат Государственной премии Российской Федерации (2005), Премии Президента Российской Федерации (1999), Государственной премии имени Булата Окуджавы (2004) и Государственной премии СССР (1989). Родилась в Москве в1937 году. Испанское имя Изабелла для неё выбрала бабушка. «Я рано спохватилась и сократила это имя до «Белла», — рассказывала поэтесса. Первые стихи Ахмадулиной напечатал в 1955 году журнал «Октябрь». Она тогда училась в десятом классе, занималась в литературном кружке Евгения Винокурова при заводе имени Лихачева. После школы Белла Ахмадулина поступила в Литературный институт имени А.М.Горького.

Приёмной комиссии юная поэтесса читала собственные стихи. На первом курсе она была уже достаточно известным автором. В 22 года Ахмадулина написала стихотворение «По улице моей который год…», которое стало известным романсом. Спустя ещё три года поэтесса выпустила первую книгу стихотворений — «Струна», о которой Евгений Евтушенко писал: «Не случайно она назвала свою первую книгу «Струна»: в её голосе вибрировал звук донельзя натянутой струны, становилось даже боязно, не оборвется ли. Голос волшебно переливался и околдовывал не только при чтении стихов, но и в простеньком бытовом разговоре, придавая кружевную высокопарность даже прозаическим пустякам».

Выступления Ахмадулиной собирали полные залы, площади, стадионы. Особенным был не только голос поэтессы, но и её художественный стиль. Белла Ахмадулина использовала в текстах интересные метафоры, писала слогом золотого века.

В 1960-х годах Белла Ахмадулина снималась в кино. Фильм Василия Шукшина «Живёт такой парень», где поэтесса сыграла журналистку, получил приз «Лев святого Марка» на Венецианском фестивале в 1964 году. В фильме «Спорт, спорт, спорт» за кадром Ахмадулина читала собственные стихи «Вот человек, который начал бег…» и «Ты человек! Ты баловень природы…»

Поэтесса не писала на острые социальные и политические темы, однако в политической жизни Советского Союза участвовала. Она поддерживала движение диссидентов, защищала опальных Андрея Сахарова, Льва Копелева, Александра Солженицына, писала официальные обращения, бывала в местах ссылок, выступала в зарубежных газетах, на «Радио Свобода» и «Голос Америки».

Долгое время репрессии Беллы Ахмадулиной не касались: она была известна, авторитетна и любима публикой, её стихи переводили на все европейские языки. Однако в 1969 году во Франкфурте вышел сборник Ахмадулиной «Озноб». Печататься за рубежом было очень рискованно. После этого поэтессу раскритиковали в советской прессе, а её новые сборники подверглись жёсткой цензуре. Выступления Ахмадулиной запрещали до самой перестройки.

В эти годы поэтесса занималась переводами. Она много путешествовала по Советскому Союзу и особенно любила Грузию. Ахмадулина переводила на русский язык грузинскую поэзию — стихи Николая Бараташвили, Галактиона Табидзе, Ираклия Абашидзе. Кроме грузинских авторов Белла Ахмадулина переводила произведения поэтов Армении и Польши, Венгрии и Болгарии, Италии и Франции. В 1984 году ей вручили орден «Дружбы народов», Американская академия искусств и литературы избрала поэтессу своим почётным членом. Создавала Ахмадулина и очерки о поэтах-современниках, написанные, как говорил Евтушенко, «элегантной прозой».

Белла Ахмадулина «раздаривала» автографы и стихи, писала их на салфетках и клочках тетрадных листов. Её муж, скульптор Борис Мессерер делал копии и оставлял их себе. Разговоры с женой он записывал на диктофон. Так появились четыре тома её произведений. Всего при жизни поэтессы вышли 33 сборника стихотворений. Последние годы Ахмадулина и Борис Мессерер жили в Переделкино.

Она продолжала участвовать в творческих вечерах, однако писала мало: мешало заболевание глаз. В 2010 году Беллы Ахмадулиной не стало. Её похоронили на Новодевичьем кладбище. После смерти поэтессы Борис Мессерер написал книгу-воспоминание «Промельк Беллы», а в Тарусе установили памятник Ахмадулиной, который изготовили по его эскизам.

БЕЛЛА АХМАДУЛИНА

* * *

О, мой застенчивый герой,

ты ловко избежал позора.

Как долго я играла роль,

не опираясь на партнёра!

К проклятой помощи твоей

я не прибегнула ни разу.

Среди кулис, среди теней

ты спасся, незаметный глазу.

Но в этом сраме и бреду

я шла пред публикой жестокой —

всё на беду, всё на виду,

всё в этой роли одинокой.

О, как ты гоготал, партер!

Ты не прощал мне очевидность

бесстыжую моих потерь,

моей улыбки безобидность.

И жадно шли твои стада

напиться из моей печали.

Одна, одна — среди стыда

стою с упавшими плечами.

Но опрометчивой толпе

герой действительный не виден.

Герой, как боязно тебе!

Не бойся, я тебя не выдам.

Вся наша роль — моя лишь роль.

Я проиграла в ней жестоко.

Вся наша боль — моя лишь боль.

Но сколько боли. Сколько. Сколько.

* * *

По улице моей который год

звучат шаги — мои друзья уходят.

Друзей моих медлительный уход

той темноте за окнами угоден.

Запущены моих друзей дела,

нет в их домах ни музыки, ни пенья,

и лишь, как прежде, девочки Дега

голубенькие оправляют перья.

Ну что ж, ну что ж, да не разбудит страх

вас, беззащитных, среди этой ночи.

К предательству таинственная страсть,

друзья мои, туманит ваши очи.

О одиночество, как твой характер крут!

Посверкивая циркулем железным,

как холодно ты замыкаешь круг,

не внемля увереньям бесполезным.

Так призови меня и награди!

Твой баловень, обласканный тобою,

утешусь, прислонясь к твоей груди,

умоюсь твоей стужей голубою.

Дай стать на цыпочки в твоём лесу,

на том конце замедленного жеста

найти листву, и поднести к лицу,

и ощутить сиротство, как блаженство.

Даруй мне тишь твоих библиотек,

твоих концертов строгие мотивы,

и — мудрая — я позабуду тех,

кто умерли или доселе живы.

И я познаю мудрость и печаль,

свой тайный смысл доверят мне предметы.

Природа, прислонясь к моим плечам,

объявит свои детские секреты.

И вот тогда — из слёз, из темноты,

из бедного невежества былого

друзей моих прекрасные черты

появятся и растворятся снова.

* * *

Дождь в лицо и ключицы,

и над мачтами гром.

Ты со мной приключился,

словно шторм с кораблём.

То ли будет, другое…

Я и знать не хочу —

разобьюсь ли о горе,

или в счастье влечу.

Мне и страшно, и весело,

как тому кораблю…

Не жалею, что встретила.

Не боюсь, что люблю.

* * *

Из глубины моих невзгод

молюсь о милом человеке.

Пусть будет счастлив в этот год,

и в следующий, и вовеки.

Я, не сумевшая постичь

простого таинства удачи,

беду к нему не допустить

стараюсь так или иначе.

И не на радость же себе,

загородив его плечами,

ему и всей его семье

желаю миновать печали.

Пусть будет счастлив и богат.

Под бременем наград высоких

пусть подымает свой бокал

во здравие гостей весёлых,

не ведая, как наугад

я билась головою оземь,

молясь о нём — средь неудач,

мне отведённых в эту осень.

* * *

Кто знает — вечность или миг

мне предстоит бродить по свету.

За этот миг иль вечность эту

равно благодарю я мир.

Что б ни случилось, не кляну,

а лишь благославляю лёгкость:

твоей печали мимолётность,

моей кончины тишину.

НЕЖНОСТЬ

Так ощутима эта нежность,

вещественных полна примет.

И нежность обретает внешность

и воплощается в предмет.

Старинной вазою зелёной

вдруг станет на краю стола,

и ты склонишься удивлённый

над чистым омутом стекла.

Встревожится квартира ваша,

и будут все поражены.

— Откуда появилась ваза? —

ты строго спросишь у жены. —

И антиквар какую плату

спросил? —

О, не кори жену —

то просто я смеюсь и плачу

и в отдалении живу.

И слезы мои так стеклянны,

так их паденья тяжелы,

они звенят, как бы стаканы,

разбитые средь тишины.

За то, что мне тебя не видно,

а видно — так на полчаса,

я безобидно и невинно

свершаю эти чудеса.

Вдруг облаком тебя покроет,

как в горних высях повелось.

Ты закричишь: — Мне нет покою!

Откуда облако взялось?

Но суеверно, как крестьянин,

не бойся, «чур» не говори —

то нежности моей кристаллы

осели на плечи твои.

Я так немудрено и нежно

наколдовала в стороне,

и вот образовалось нечто,

напоминая обо мне.

Но по привычке добрых бестий,

опять играя в эту власть,

я сохраню тебя от бедствий

и тем себя утешу всласть.

Прощай! И занимайся делом!

Забудется игра моя.

Но сказки твоим малым детям

останутся после меня.

* * *

Ни слова о любви! Но я о ней ни слова,

не водятся давно в гортани соловьи.

Там пламя посреди пустого небосклона,

но даже в ночь луны ни слова о любви!

Луну над головой держать я притерпелась

для пущего труда, для возбужденья дум.

Но в нынешней луне — бессмысленная прелесть,

и стелется Арбат пустыней белых дюн.

Лепечет о любви сестра-поэт-певунья —

вполглаза покошусь и усмехнусь вполрта.

Как зримо возведён из толщи полнолунья

чертог для божества, а дверь не заперта.

Как бедный Гоголь худ там, во главе бульвара,

и одинок вблизи вселенской полыньи.

Столь длительной луны над миром не бывало,

сейчас она пройдёт. Ни слова о любви!

Так долго я жила, что сердце притупилось,

но выжило в бою с невзгодой бытия,

и вновь свежим-свежа

в нём чья-то власть и милость.

Те двое под луной — неужто ты и я?

ЦВЕТЫ

Цветы росли в оранжерее.

Их охраняли потолки.

Их корни сытые жирели

и были лепестки тонки.

Им подсыпали горький калий

и множество других солей,

чтоб глаз анютин жёлто-карий

смотрел круглей и веселей.

Цветы росли в оранжерее.

Им дали света и земли

не потому, что их жалели

или надолго берегли.

Их дарят празднично на память,

но мне — мне страшно их судьбы,

ведь никогда им так не пахнуть,

как это делают сады.

Им на губах не оставаться,

им не раскачивать шмеля,

им никогда не догадаться,

что значит мокрая земля.

Поделиться:


Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *