
Своего благоверного Галина любила, но любовью тяжёлой, изматывающей
— как работа в огороде в июльский зной. После того, как три года назад Петра скрутило и усадило в инвалидное кресло, жизнь в их дворе сжалась до размеров комнаты с телевизором и бесконечного списка претензий. Не так подала, не туда поставила, суп пересолен, а по телевизору опять врут, и виновата в этом тоже Галина.
Отдушиной стал Семён. Был он лет на пятнадцать старше, с солидным брюшком, сединой на висках и старенькой, но ухоженной «Нивой». Встречались они урывками, тайком. Для Галины эти вылазки были, словно глоток свежего воздуха после душной избы. Даже когда до близости дело не доходило, ей хватало просто посидеть рядом, выговориться, поплакаться в широкое плечо и услышать в ответ не скрипучее ворчание, а ровный, успокаивающий бас. Семён тоже не от хорошей жизни бегал на сторону. Свою законную супругу, Антонину, он за глаза звал исключительно Каргой. Галина поначалу думала, что это за вредность её характера — мол, баба злая, вот и карга. Но Семён пояснил по-местному:
— Да нет, Галюнь. Карга — это ж ворона. Вот она точь-в-точь, как эта птица: с утра глаза продерёт и давай каркать. То крыша течёт, то деньги не туда ушли, то я не так сижу или не тем занят. Всю плешь проклевала, как грецкий орех. Житья не стало. Раньше такой она не была.
По теплу их роман был сплошной пасторалью. Выезжали за село, сворачивали к ерику, где начинался редкий лесок. Там и глаз отдыхал, и душа пела: над водой носились крикливые чайки, важно плавали бакланы, в камышах шуршал ветерок. Семён раскладывал плед, доставал термос с чаем, и казалось им, что нет на свете ни ворчливого Петра, ни громогласной Антонины. Только мир да покой вокруг…
Но к ноябрю идиллия кончилась.
В тот день задул злой, пронизывающий северный ветер. Моросило. Волны в ерике потемнели, нахохлились, бакланы куда-то запропастились, а редкие жёлтые листья срывало с веток, клеило к машине или уносило в степь. Приехав на привычное место, выходить из машины они не решились. Так и остались сидеть в салоне с работающей печкой.
Внутри было тепло и уютно. Стёкла слегка запотели. Галина прижалась к Семёну, рассказывала, как утром опять разругалась с мужем из-за невыключенного вовремя утюга. Семён слушал, гладил её по плечу, целовал в щёку, шептал какие-то ласковые глупости. Напряжение потихоньку отпускало.
Вдруг на крыше «Нивы» раздался тяжёлый стук, цокот. А затем на капот скаканула серая ворона.
Оба вздрогнули. Галина глянула в лобовое стекло и ойкнула. Прямо на тёплом капоте сидела здоровенная серая ворона.
Птица не спешила улетать. Она деловито прошлась по капоту, словно хозяин, принимающий работу, остановилась напротив водительского места и наклонила голову набок. Прищурилась одним чёрным, блестящим глазом, заглядывая сквозь стекло. Потом повернула голову и посмотрела другим.
— Ишь ты, любопытная какая, — усмехнулся Семён, но как-то без прежнего задора.
Ворона тем временем сделала ещё два шага, подошла к самому дворнику и снова уставилась на них. Взгляд у неё был тяжёлый, оценивающий и до жути осмысленный. Галине стало не по себе. Ласкаться сразу расхотелось. Она поспешно одёрнула кофточку и отсела на своё сиденье.
— Семён, прогони её. Смотрит как прокурор, ей-богу.
Семён махнул рукой изнутри салона, потом стукнул ладонью по рулю. Ворона даже не встрепенулась. Только когда он включил дворники, а затем фафакнул сигналом, птица недовольно каркнула, тяжело взмахнула крыльями и улетела в сторону села.
Тишина в машине повисла неловкая. Галина нервно поправила волосы и вдруг тихо рассмеялась:
— А ведь это, Сёма, твоя Карга прилетала.
— Да ну тебя, — отмахнулся он. — Мелешь ерунду. Чур меня, чур…
— Нет, правда! Ты видел, как она на нас глядела? Будто всё поняла. И сфотографировала на память. Вот приедешь сейчас домой — она тебе устроит разнос. Она же к селу полетела, а не на дерево села…
— Моя Карга никуда не летает, — буркнул Семён. — Ей и дома есть кого клевать. Поехали отсюда…
Он сорвался с места, будто сбегая.
Семён хорохорился, шутил, пока мчал Галину до окраины села, но на душе скребли кошки. Всю обратную дорогу ему чудилось, что за машиной кто-то летит, а навязчивый вороний взгляд никак не шел из головы.
Домой он вернулся уже в сумерках: заезжал на турбазу с сантехникой разобраться. Ремонт занял чуть больше времени, чем рассчитывал. Загнал «Ниву» во двор, заглушил мотор и тяжело выдохнул — вот и дома. На крыльцо вышла Антонина. В руках она держала пустое ведро, лицо её было совершенно спокойным, даже будничным.
— Явился? — спросила она без привычного нажима. — Где пропадал?
— Да так, прокатился, — стараясь говорить как можно беспечнее, ответил Семён. — По делам ездил, к Петровичу заезжал, на базе сантехникой занимался — давно жаловались и просили разобраться с ней.
Антонина прищурилась, глядя мимо мужа на машину.
— А чего ж у тебя весь капот в птичьем помёте? У Петровича во дворе, или на базе, што ль, карги завелись?
Семён обернулся. В свете фонаря на капоте белело несколько пятен — наглая ворона всё-таки успела оставить свой автограф на прощание.
— Тьфу ты, зараза! — с чувством выругался Семён, доставая из багажника тряпку. — Карги нынче совсем обнаглели. Прямо житья от них нет.
Антонина вздохнула, перехватила ведро поудобнее и, прежде чем скрыться за дверью, бросила через плечо:
— Да-а-а… Нигде от них спасения нет. Ни дома, ни на природе.
Семён замер с тряпкой в руке. По спине пробежал холодок. Он медленно перевёл взгляд на закрывшуюся дверь, потом снова посмотрел на белое пятно на капоте.
Карги, они такие. Особенно в мае-июне, когда у них появляются детки. И не дай Бог кому-то из людей попытаться поймать упавшего из гнезда воронёнка. Даже если он ничего плохого птенцу не сделает, эти «летающие цыганки» долго будут досаждать ему всеми доступными им средствами.
«… Птица Говорун отличается умом и сообразительностью… «)
Полное ощущение, что жена и прилетала подглядывать.
Сельская ведьмочка)
Рассказ интересный, есть интрига. Но как-то неожиданно обрывается!