Астраханское региональное отделение Союза писателей России скорбит о кончине известного волгоградского поэта Василия Степановича Макеева (29 марта 1948 – 13 ноября 2026), автора многих книг стихотворений, почётного гражданина Волгоградской области, лауреата многих Всероссийских литературных премий и конкурсов, заслуженного работника культуры Российской Федерации. Он был давним другом астраханской писательской организации, много раз принимал участие в Днях Литературы, проводившихся в Астрахани и районах области. Он – первый лауреат Всероссийской литературной премии имени В.К.Тредиаковского (1998 год), учреждённой Администрацией Астраханской области и Союзом писателей России, лауреат литературной премии имени М.К.Луконина, учреждённой Администрацией Приволжского района и Астраханским региональным отделением Союза писателей России (2001 год).

«ОН ПРИНАДЛЕЖИТ ПОЭЗИИ…»

Так в предисловии к первой книге поэта Василия Макеева сказал поэт Михаил Луконин. И хотя было тогда автору «Неба на плечах» всего семнадцать лет, и первый сборник свой он получил чуть ли не в один день с аттестатом зрелости, но уже тогда он действительно был поэтом! Поэтом степного раздолья и донских берегов. Его казачьи корни – из хутора Клеймёновский, что стоит на реке Пани’ке, на севере Волгоградской области. Он никогда не забывал свою родову и в жизни, и в творчестве. Безо всякого преувеличения, Василий Макеев – большой русский поэт, место которого рядом с Сергеем Есениным и Николаем Рубцовым.

Кстати, вместе с Рубцовым он учился в Литературном институте и считал его своим наставником.

Я благодарен судьбе, которая подарила мне долгую дружбу с Василием. Много раз бывали мы в гостях друг у друга. Не могу поверить, что не будет больше никогда дружеских посиделок в его волгоградской квартире, что не услышу больше его хриповатого фальцета и воркотни его гостеприимной супруги, прекрасной поэтессы и – чего уж там – неусыпного ангела-хранителя моего незабвенного друга Татьяны Брыксиной. Именно она, низкий поклон ей за это, берегла любимого мужа для поэзии, для того, чтобы сумел он спеть как можно больше своих задушевных соловьиных песен. А уж желающих «пображничать» с поэтом (о, как любил он это древнее русское слово!) было великое множество. И не только из-за бахвальства (мол, с самим Макеевым пил!), но и потому, что Василий был редкостным собеседником, и говорил он в застолье не о себе, а о дорогих его сердцу людях, в которых числил собеседников.

«Хоть и говорят, что в спорах рождается истина, – я не люблю спорить с поэтами, которых чту. Люблю соглашаться, принимать на веру, даже искать оправдание тому, с чем не согласен. Словом прожить за час-другой то, что поэт наживал всё ему отпущенное творцом время. Для чего, кстати, и пишутся стихи», – так написал он в предисловии к одному из моих сборников. Он действительно не любил доказывать свою правоту с пеной у рта, но исподволь, мягко и ненавязчиво, воистину по-дружески, умел показать любому автору недочёты в его текстах. Недаром он без малого сорок лет руководил литературной студией при Волгоградской областной писательской организации. Многие его ученики стали профессиональными литераторами. А сам он целых шесть лет оставался самым молодым членом Союза писателей СССР, куда вступил в 23 года!

…Пишу и горестно понимаю, что о не самом главном эти строки. Видимо, должно пройти время, чтоб описать земной и творческий путь моего друга, чтобы нашлись для этого самые заветные слова. Одно несомненно: он принадлежит поэзии. И так будет всегда!

Юрий Щербаков.

ВАСИЛИЙ МАКЕЕВ

ОКОЛИЦА

Оставит мать мне тихий угол дома,
Когда устанет сердце у неё.
Пройдут дожди, и рыжая солома
На беззащитной крыше погниёт.

Дожди карниз дощатый покоробят,
Начнёт мороз завалины крошить.
Бельмом золы затянутый колодец
Одни синицы будут сторожить.

И кто придёт на светлый палисадник
Сажать сирень и сеять семена
Забытых трав? И запоздалый всадник
Не стукнет в переносицу окна.

Кому тогда откроют и доверят
Глухую тайну этой тишины
Крест-накрест заколоченные двери
И брёвна перекошенной стены?

Но запылит забытая дорога,
Оставит зной полынную межу,
И я приду к скрипучему порогу
И голубей на крыше разбужу.

И, вспомнив тех, приветных и усталых,
Кто обживал дубовые углы,
Поставлю в угол ветку краснотала,
Травой зелёной выстелю полы.

И лишь потом, с печалью неизбежной,
За скромный ужин сяду без огня,
Чтоб никогда во тьме своей кромешной
Не обижалась мама на меня.

ПРИЗНАНИЕ

Уйду в туманные слова,
Уйду в загадочные строки,
И сразу резвые упрёки,
На плечи лягут, как дрова.
Пойду по жалящей стерне,
Презрев угодливость тропинок,
По переливам паутины
И по мещанству-мулине.
Смешаю с памятью золу,
Прощу врагов, друзей покину.
Свою любимую, богиню,
Базарной девкой обзову.
Капель апреля пригублю,
На одуванчики улягусь.
И радугой перепояшусь,
И от заката прикурю!
Срифмую «зад» и «резеду»…
Но если надо, про Россию
Скажу: «Она — …» И не осилю,
И только руки разведу!

МАТЕРИ

Затопи ты мне русскую печь,
Заведи свою русскую прялку.
Под её монотонную речь
Мне недавно забытого жалко.

Ничего, что я буду угрюм,
Я согреюсь зато и оттаю
От осенних неласковых дум,
С чем я ночи свои коротаю.

Затопи ты мне русскую печь,
Обогрей невесёлых и квелых.
Я хотел бы навеки сберечь
Этот запах берёзы горелой.

Слышишь, ветер бушует опять,
Отрясает скрипящую грушу.
Научил бы меня окликать
Он бессмертную русскую душу.

Я б навеки прославил её
И сказал бы свободные речи
Про своё молодое житьё,
Про широкие русские плечи.

Потому я тоскую в ночи,
Потому и смотрю нелюдимо,
Что пришёл от крестьянской печи,
От её горьковатого дыма.

Затопи же мне русскую печь,
Заведи монотонную прялку,
Я хотел бы всё то уберечь,
Что нерусскому бросить не жалко.

* * *

Что спрашивать ветер,
О чём он без устали плачет,
Что стоны лягушек
Заучивать в тинном пруду?
Зачем это месяц
Котёнком свернулся в калачик,
И ночь напролёт
Караулит ночную звезду?
И что это утро
Трезвонит колодезной цепью,
И с вербовых веток
Небесная каплет вода?
И дым от земли
Вяжет тёплую пряжу над степью?
О, если б я ведал,
Я был бы несчастлив тогда!
Как странно, что в мире
И ласка живёт и опаска,
Дурманы травы
И грозы величавый венец.
Быть может,
Весь мир наш
Огромная синяя сказка?
А сказке,
Я верю,
Положен счастливый конец.

* * *

Выходит осень прямо на дорогу
Заманивать, одаривать и красть,
И вот уже начальная тревога
По саду паутиной расплелась.

Пока ещё не хвастая нарядом,
Не доверяясь взбалмошным ветрам,
Пустила расторопные бригады
Скворцов прошелестеть по хуторам.

Разъехались скрипучие подводы,
Свезли они садовые дары.
Но скорые сулят нам непогоды
Речные зазвеневшие талы.

Закатится дремотное светило,
И на сердце оскомина и ржа.
И слышно, как под яблоней уныло
Гуляют напоследок сторожа.

Средь них отец мой, ласковый молчальник,
Он всё, что выпил, знает за собой.
Страшась упрёков матери печальной,
Последним возвращается домой.

Бредёт он неустойчиво и поздно
В осеннем стекленеющем дыму,
И яблоки падучие, как звёзды,
Под ноги попадаются ему.

ИМЯ

«Мне нравится имя моё – Василий.
Меня так по дяде назвать решили.
Он пал на войне за Москву и Россию,
За то, чтоб меня называли Василий.
Он был, говорят, невысокий и сильный,
Отцу моему приходился он вровень.
Глаза его были неистово синими,
И чуб разметался по самые брови.
Он был, говорят, озорник и девчатник,
И пуля не первой его целовала…
И плакала бабушка после ночами
И самым хорошим его называла.
И тут появился мальчишка крикливый,
Глаза его были немножко синими,
И щёки сияли, как ранние сливы…
И звать порешили мальчишку Василием,
А вот я и вырос,
Не слабеньким плаксой,
Порою душа неуюта просила,
Мне нравится имя моё, как ласка.
Мне нравится имя моё, как сила.
Я имя такое запачкать не смею,
Которое кровью война оросила,
Я имя такое по жизни сумею
Нести незапятнанным,
Славным
И синим.
И я не один на великой России
Горжусь, что меня называют Василий.

СТАРИК И СМЕРТЬ

Как-то днём иль, может, спозаранку —

Всё равно пеняя на судьбу,

Молодого хвороста вязанку

Нёс старик на немощном горбу.

Измочалив руки и рубаху,

Он в сердцах, что малое дитя,

Бросил хворост наземь, как на плаху,

И присел, стеснительно кряхтя.

– Охо-хо, язви меня лозою! —

И, поняв невыгоду житья,

Вновь промолвил с мысленной слезою:

– Где ты бродишь, смертушка моя?..

Лишь сказал – и сразу заелозил,

Взмокнул весь солёною росой —

Перед ним, как выдох на морозе,

Встала смерть с бесстыжею косой.

Белобрыса и рябая ликом,

Будто ртом мусоля удила,

Прохрипела:

– Ты меня накликал?

Вот я и на выручку пришла…

Мой старик зажмурился в испуге,

Проклял разом голову свою.

Что сказать злопамятной старухе,

Чем её разжалобить, змею?

И, едва владея даром речи,

Он решился – быть или не быть:

– Подсоби, родимая, на плечи

Мне вязанку эту навалить.

* * *

Ах, что там гармоний плакучее лихо,

Ах, что там грозы громовая гульба!

Когда безвозвратно, пронзительно-тихо

Душа моя плачет и любит тебя.

Ты скажешь, что слёзы не многое значат,

Что частые слёзы скрывают обман.

Там грешные ивы над озером плачут

И тайно жалеют рассветный туман.

Но чистая жалость дороже, чем ласка,

Чем паводок слов на невнятных устах.

Вовек не кончается чудная сказка

О вечно далёких печальных сердцах.

Под лёгкою тенью летучего дыма,

Над зябким огнём родниковой струи

Ты только за то невозвратно любима,

Что знала слепую везучесть в любви.

Куда же уйти из досадного круга,

Кому же завидовать нашей судьбе?

Невинные слёзы подарим друг другу,

А горькие слёзы оставим себе.

Чтоб пело гармоний плакучее лихо,

Чтоб мог я всегда повторять про себя

О том, как прощально, пронзительно-тихо

Душа моя плачет и любит тебя.

* * *

Я шёл к тебе по лунным тропам

Березняком и через гать.

Я шёл, руками сердце трогал,

Хотел целёхоньким отдать.

И где-то в далях хороводных

Уже я слышал чаще всех

Твой проливной, твой половодный,

Твой заливающийся смех!

Я шёл с дождями по соседству,

Но, солнечный от простоты,

Я шёл и спрашивал у сердца —

Какая ты? Какая ты?

А кто-то, дружески-лукавый,

Наушничал за всех девчат,

Что ты такая-рассякая,

А я не верил, я молчал,

Когда бездумно и нарядно

В другую сторону брела,

Молчал, когда почти что рядом

Другого за руки брала.

И не на что мне опереться,

И я доныне не пойму,

Как я своё шальное сердце

Не вынес к сердцу твоему.

ДОБРОТА

Ах, столько раз на плёсах позабытых,

Под голубыми вилами дождя

Мне шелестели горестно ракиты,

Что доброту замучила нужда.

Работал смерд до смерти, до чахотки,

Худые мысли гасли в бороде.

И я страдал за праведных и кротких

И умирал на чёрной борозде…

Давно то было или так недавно,

Коль, днём и ночью, верная венцу,

Всё безутешней плачет Ярославна

По без вести пропавшему бойцу?

А я воскрес, в безвестии измучась,

Когда весна воскресла за стеной.

Мне клали сон под голову дремучий

И укрывали тело тишиной.

Не слепо веря в рождество Христово,

Но, полюбивши добрые слова,

Я вновь ушёл на поиски простого

Желанного земного божества.

Я проходил по весям и отрогам

И видел вновь у горестных ракит,

Как спит туман под берегом отлогим,

Как осень листья в лужах кипятит…

И я больную душу успокоил,

И я земле пришёлся ко двору.

Мне твёрдо ныне верится в такое:

В природе быть и славиться добру!

* * *

Как дороге полевой

Кляняется колос,

Как скрипучий журавец —

Вековой воде,

На виду родни своей

Кланяюсь я в пояс,

Русь моя,

Земля моя,

Кланяюсь тебе.

Я на белый свет рождён

Под зелёной пущей,

На степных ветрах твоих

Второпях свежел.

Кто ушедшую поёт,

Кто живёт грядущей,

Ну а ты – единая

У меня в душе.

Жизнь моя теперь звенит

На ветру осокой,

Пусть она лишь начата,

Но тревоги нет.

Было б небо над тобой

Чисто и высоко,

Словно сок берёзы,

Словно липы цвет.

Как ты душу радуешь

Смелыми просторами,

Где морей мерцание,

Где лесов прибой.

Но всего дороже мне

Те края,

С которыми

Связан я не прихотью —

Собственной судьбой.

В этой страсти радостной

Я давно не волен,

Перед другом, недругом

Не скрываю чувств.

Пусть по жизни шастаю

Перекати-полем,

Но всегда

В родимую

Сторону качусь.

И теплом её полей

Сердце согреваю,

И костром её берёз

Голову стужу,

И за все свои дела

На грачином грае

Худо-бедно ли

Пред ней

Я ответ держу.

Говорят, что городу

Ноги

Сёла спутали,

Это как покажется

Это уж как знать…

Я хочу, чтоб хутор мой

И остался хутором,

Ведь единым городом

Землю не обнять.

Я хочу,

Чтоб в хуторе

Люди меня кликали,

Чтоб в окне у матери

Свет зари не тух,

Чтобы в небе тающем

Журавли курлыкали,

И давился голосом

Утренний петух.

Чтобы девки баские

Свежими припевками

Хутор будоражили

И вводили в грех,

Чтобы парни бравые,

Хороводясь с девками,

Для меня оставили

Хоть одну из всех.

Верится – не верится,

Сбудется ль – не сбудется…

Чтоб не смели праздновать

Каждый по себе,

Чтоб гулять готовились

Сразу всею улицей

В нашей ли, в соседней ли

Прибранной избе.

Чтобы дружно звякали

Огневые чарки,

Чтобы песня ширилась,

Заглушая звон,

Как в любви горячую

Вольную шинкарку

Казаки-станичники

Увезли на Дон…

Пойте, люди русские,

Грустно и проказливо,

Песни ваши чудные,

Речи – словно мед,

Пил его я смолоду.

По усам размазывал

Да, наверно, капельки

Попадали в рот.

И с тех пор без устали

В радостном смятении,

На какую б новую

Ни вступал межу,

Будто ветер северный

В поводах метели,

Всю-то жизнь

У песни

В поводу хожу!