ДИНА НЕМИРОВСКАЯ

СТИХИ ИЗ ПОЭТИЧЕСКОГО ЦИКЛА «ОТЦВЕТ ЦВЕТАЕВОЙ»

ЦВЕТАЕВА

Чьи-то руки пахнут ладаном.
Ваше имя пахнет морем.
Мало было в жизни радости.
В жизни было много горя.

Где-то тело упокоено,
И душа – как в Колизее.
Что издать Вам книгу стоило,
Дочь директора музея?

Слишком влюбчивая, гордая,
Не по возрасту лихая.
Ваша проза пахнет Родиной
И одна она такая.

От стихов планета светится.
И, надеюсь, каждый знает
Ту, в малиновом беретике,
Ту, рассветную. Светает

Над Тарусою, Елабугой,
Над Москвою, над Парижем.
Ваши губы пахнут радугой.
Вы с годами – только ближе.

ГРЕШНИЦА
Была она грешна. Не обессудьте.
В те времена отчаянья, когда
От голода дочь умерла в приюте,
Но не погасла глаз её звезда.

Всегда писала резко и без штампов.
Но только в этом и была права.
А о её романе с Мандельштамом
Гудел и Петербург, и вся Москва.

Была бисексуальна. И к тому же
В потоке лет и суматохе дней
Была неравнодушна к брату мужа,
Хоть нравилось, что болен он не ей.

Была рябиной горькой в поле чистом,
Все губы искусав до белизны.
Она грешна своим самоубийством.
Но больше перед нею мы грешны.

* * *
Заставляли стучать не тарелками-ложками.
На собратьев своих – тех, кто рядом, вдали.
Представляю, какие нелепые кошки
На душе у Марины конкретно скребли.

Ариадна в тюрьме. Корабельные трюмы.
Блажь Елабуги. Мур. Его нужно кормить.
И от каждого дня всё мрачней и угрюмей
Столь любимый ей август. Его не забыть!

Всё глаза ищут крюк. И, конечно, находят.
Сени съёмного дома. Теперь он музей.
И Сергея судьба из души не выходит.
Вдалеке тот обманчивый век-Колизей.

Как металась она ночью смрадной на койке!
Как просила Асеева скорбно помочь!
Но не взяли в последнее – в посудомойки.
Да, её! Всей российской поэзии дочь.

Довели. Доканали. Загнали на паперть.
Всякий раз приходилось искать ей ночлег.
Как строкой она души умела царапать
В свой жестокий и загнанный, давящий век!

Ну, а Чистополь – нет, не дождался Марины.
Мур на фронте погиб. Был расстрелян Сергей.
В этой смерти поэты немного повинны.
Не было у неё настоящих друзей.

* * *
Так где же похоронена Цветаева?
Куда поэту возложить цветы?
Две кованые розы там, где таяли
Последние надежды и мечты.

Елабуга… но место неизвестное.
Пред-по-ла-га-е-мое лишь оно.
Наполнены её стихами, песнями,
Мы бродим, будто терпкое вино,

В Елабуге… Там, за роскошным ельником?
У старого непрочного моста?
Иль за увядшим диким можжевельником?
Покинутые навсегда места…

Цветаева – везде. Она – рассветная.
Она навеки устремилась ввысь.
И, коль себя считаете поэтами,
Смотрите вверх и не глядите вниз.

* * *
Лишь закат. Отблеск отцветающий
У эпохи надменно-мстительной.
Сын Ахматовой, дочь Цветаевой,
Вы ответили за родителей.

Гумилёв и Эфрон расстреляны.
И Марина в петле подвешена.
Анне травлю опять затеяли
Псы эпохи кроваво-бешеной.

Как вы выжили? Вы, двужильные,
В кутерьме откровенно-матовой?
Были вы непомерно сильными,
Дочь Цветаевой, сын Ахматовой.

* * *
Уже прошла «Ирония судьбы»,
Но всё Марину запрещали в школе.
Припоминаю, как потели лбы
У нас в колхозе на огромном поле.
Тогда-то одноклассница моя,
Что сочинения на «пять» писала,
Пропела, вдохновенья не тая,
«У зеркала» – стих с самого начала.
– А знаешь, что Марина умерла? –
Спросила я. И охнула девчонка.
Взвилась под кепкою большая чёлка.
– Как умерла?!.. И утешала я
Ту, что всецело предана была
Преставленной болярыне Марине.
И что Парнок, а вовсе не мужчине,
Посвящены стихи небытия,
Уже я знала. Интерес мой был
К поэзии почти непререкаем.
Какие книги мы тогда читали,
Отбросив формулы, растратив пыл?
Ведь даже Анну проходили мы
Лишь о блокаде, да и то внеклассно.
И с самого начала было ясно,
Какие формируются умы.
Но сладок был весьма запретный плод.
Переписав их в девичьи тетрадки,
Учили наизусть. И всё в порядке.
Ну, а теперь – совсем наоборот.

СОФИЯ ПАРНОК

Он не так уж и одинок,
Скользкий путь Софии Парнок.
Ираида Альбрехт, Цветаева
И Максакова – девичьей стаею.
И статьи, и стихи, и стать.
Всё об этом хочется знать.
Мужики опять не у дел.
Как Эфрон это всё терпел?
Шла война. Хотел на войну.
Встретил в поезде он весну.
То природа, то вряд ли блажь.
Как не взяли их на карандаш?
Впрочем, прошлый век был таков,
Что не только лишь мужиков
Можно было холить, любить.
И без них легко было жить.
Ведь сама Сапфо, наконец,
Той любви вознесла венец.

СЕРГЕЙ ЭФРОН
Всё ей прощал. И всё всегда терпел.
Смерть дочери, слепой роман с Родзевичем.
Рождённый лунным трепетным царевичем,
В Москве он оказался не у дел.
Терпел Парнок, терпел и Голлидэй,
И письма к Пастернаку, страсти полные,
И кудри Мандельштама, словно волны,
И переписку с Рильке, крах идей,
Который неминуем. Беспредел.
Он сам семью втянул в обитель чёрную.
Он не терпел лишь одного – покорности.
Он погубил её. И сам сгорел.

ОТЦВЕТ ЦВЕТАЕВОЙ

Головоокружение –
нимбом.
До головокружения –
с ним бы!
Всхлип. Всполох.
Охолонь!
Разве
Издалека твоя ладонь
Дразнит?
Нет! Здесь.
Нет! Есть
Знаю.
Нагая весть.
Благая весть —
В мае?
Из окаянных окон
Свет
Льётся.
Ты — жизнь.
Судьба.
Июнь.
Рассвет.
Солнце.