185 лет назад, 27 июля 1841 года, у подножия горы Машук был убит великий русский поэт Михаил Юрьевич Лермонтов. «В нашу поэзию стреляют лучше, чем в Людвига Филиппа. Второй раз не дают промаха», — сокрушался друг Александра Пушкина Пётр Вяземский. Город Пятигорск, основанный по распоряжению генерала Алексея Ермолова, притягивал к себе всех, кто был в то время на Кавказе. «Жизнь в нём была весёлая и привольная, а нравы просты и понятны, — писал современник. — Всякий туда норовил». Не был исключением и Лермонтов.
В июне 1841 года по дороге к новому месту службы — в крепость Темир-Хан-Шуру — он не смог устоять перед желанием ещё раз оказаться в беспечной атмосфере мирной жизни маленького курортного городка. В Пятигорск Лермонтов прибыл вместе с сопровождавшим его близким другом — родственником Алексеем Столыпиным.
Подписывая офицерам разрешение остаться для «пользования целебными водами», комендант города Ильяшенков предупредил: «Умоляю вас, господа, без глупостей, иначе вышлю в полк».
В один из вечеров, увидев за карточным столом давнего товарища Льва Пушкина, родного брата любимого поэта, Лермонтов приветствовал его стихотворными строками:
«Очарователен Кавказский наш Монако…»
Этот экспромт вполне мог стать поэтическим символом Пятигорска. Но этот город запомнили как место трагической дуэли между Михаилом Лермонтовым и Николаем Мартыновым. Они давно знали друг друга: вместе учились в Школе гвардейских подпрапорщиков и кавалерийских юнкеров в Петербурге, принимали участие в издании литературного журнала, для которого один рисовал карикатуры и писал стихи, а другой — прозаические произведения.
Как и у всех воспитанников школы, у них были прозвища. Лермонтова за нескладную фигуру дразнили «Маешкой» (по имени уродливого горбуна из романа В. Гюго «Собор Парижской Богоматери»). Когда шутили над Мартыновым, чаще всего обыгрывали его фамилию:
Наш друг Мартыш не Соломон,
Но Соломонов сын,
Не мудр, как царь Шалима, но умён…
Интересно, что Соломон Мартынов, отец адресата этих строк, — пензенский помещик, который хорошо знал родственников Лермонтова по линии бабушки — Столыпиных.
Однокашники продолжали общаться и после окончания школы. Поэт подружился с братом Николая, оказывал внимание одной из четырёх сестёр, которая, возможно, послужила прототипом княжны Мери, героини романа «Герой нашего времени». Оба были участниками боевых действий на Кавказе. Встреча в Пятигорске стала роковой.
Сохранились свидетельства того, что Николай Мартынов слыл первым франтом. В отличие от практичной одежды пятигорских жителей, его наряды были вызывающе дорогими. Журналист Сергей Филиппов описывал его гардероб как аляповатый выход за рамки хорошего вкуса: «Каждый день Мартынов носил новые черкески из самого дорогого сукна разных цветов (белую, черную, серую), шелковые архалуки, папаху из лучшего каракуля, при этом никогда не надевал то, что носил накануне. Его папахи были самого лучшего каракуля». В глазах боевых офицеров Кавказского корпуса, годами воевавших с черкесами, такая ежедневная смена щегольских нарядов выглядела неуместно и комично.
Одной из главных причин насмешек был кинжал Мартынова, который у штатского на водах воспринимался как бутафория. Отставной майор носил его на серебряной длинной цепочке. Причем даже при высоком росте Мартынова кинжал опускался ниже колен. Рукава черкески он засучивал выше локтя, создавая образ человека, готового каждую минуту схватиться в рукопашной. Такая напыщенность, любовь к позе и непомерное тщеславие давали благодатный материал для карикатур и откровенных насмешек, к которым лишенный чувства юмора Николай Мартынов был не готов. Своих современников такого типа автор «Героя нашего времени» предельно кратко охарактеризовал в романе так: «производить эффект их главное наслаждение».
И всё же эпатажный приятель Лермонтова старался не зря — у женской половины «водяного общества» он пользовался неизменным успехом. Своим каламбуром «горец с большим кинжалом» Лермонтов задевал его за самое больное место, подшучивая в присутствии дам.
Во время летнего вечера в доме Верзилиных 13 июля (25 июля по новому стилю) злополучная фраза о кинжале прозвучала вновь и стала поводом к объяснению бывших приятелей. Оно случилось уже без свидетелей.
В настоящее время в арсенале исследователей о причине дуэли осталась только версия самого Мартынова. Лермонтов, по понятным причинам, уже ничего рассказать не мог. Недостаток сведений породил массу версий и о ходе самой дуэли, которая, по мнению ряда биографов поэта, состоялась с нарушением правил дуэльного кодекса. Однако почти не подлежит сомнению, что трагического финала никто не ожидал.
«Мальчишки, мальчишки, что же вы наделали…» — сокрушался комендант Пятигорска В. Ильяшенков, узнав о гибели поручика Тенгинского пехотного полка Михаила Лермонтова.
Во избежание наказания (официально дуэли были запрещены) участники поединка А. Васильчиков, М. Глебов, А. Столыпин-Монго и С. Трубецкой у тела убитого поэта связали себя круговой порукой, гарантирующей не только сохранение тайны по отношению к официальному следствию, но и по отношению к друзьям и родственникам, замешанным в этой истории. Во время расследования они скрыли присутствие на дуэли Алексея Столыпина и Сергея Трубецкого и придерживались одной версии — внезапной вспышки гнева Мартынова, вызванной язвительными насмешками Лермонтова. Они согласовали показания и писали Мартынову записки с точно выверенными ответами. Именно поэтому в судном деле до сих пор больше вопросов, чем ответов, и до сих пор сохраняется путаница с точными координатами места поединка. Не исключено, что дотошная следственная комиссия смогла бы докопаться до правды, но высочайшим повелением Николая I все материалы были переданы в штаб отдельного Кавказского корпуса с категорическим предписанием окончить немедленно и передать в Петербург на высочайшую конфирмацию.
Остались непрочитанными книги, которые Лермонтов взял с собой из Петербурга. Не был реализован цикл стихов «Восток» и задуманные романы. Один — «из времен смертельного боя двух великих наций с завязкою в Петербурге, действиями в сердце России и под Парижем с развязкою в Вене». Другой — о кавказской жизни «с Тифлисом при Ермолове, персидской катастрофой, когда погиб Грибоедов в Тегеране».
Мы никогда не узнаем, о чём думал Михаил Юрьевич в последние минуты. Но чудом сохранилось неоспоримое свидетельство того, что последние месяцы его жизни были наполнены вдохновением, творчеством и философскими размышлениями о вечных человеческих ценностях. Это записная книжка, которую поэт взял в последнюю ссылку. Её подарил перед отъездом на Кавказ близкий друг, князь Владимир Одоевский, с условием: вернуть «всю исписанную». Именно она сохранила 16 последних стихотворений Лермонтова — бесценные жемчужины его наследия.
«Российский писатель»