ОЛЬГА АЗАРОВА
ЛЮДИ И ЭПОХА. ПОЭТ-ФРОНТОВИК ЕГОР ИСАЕВ.
Исполнилось 100 лет со дня рождения замечательного поэта Егора Александровича Исаева. Нельзя забывать таких людей, их надо помнить, знать, о чём они писали, о чём думали в тяжёлые годы войны, о чём болела их душа уже в мирные дни… В 2011 году поэта попросили сказать несколько слов для фестиваля «Русский смех». Он загорелся и выдал: «Шутка — от Бога, а ирония — от дьявола! Наша фронтовая поэзия переполнена горькой правдой, но поглядите-ка, сколько там света, улыбки, добра. Мы ведь не были готовы к ненависти — это уж фашисты нас ей научили. А в русском народе ненависти или ядовитой иронии — нет. Возьмём северную, поморскую часть нашего народа — там прямо говорят: «Заходи и хвастай!»
Почему? Там море студёное, там льды рядом, там солнышко в редкость. Приходи и скажи что-нибудь радостное, приходи с шуткой, небывальщиной. Приходи и частушкой покрасуйся! Детство моё прошло в степи, считай, вдалеке от железной дороги, даже гудок паровоза был за горизонтом… Родные края, родня моя, дядя Рудяк — вошли потом в поэму «Даль памяти». Рудяк был последним народным философом, которого я встречал. Но мудрость его была особого рода — с лукавством, с иносказанием. Русское лукавство тоже присыпано шуткой. Пошутить — значит, пообщаться, как в частушечном кругу, значит, перекинуться метким словом, согреться возле него… Неси, поэт, своё слово бережно, в ладонях, согревай им людей!»
Лучше, наверное, не скажешь и о самом Егоре Александровиче Исаеве, корневом поэте России! Он родился в воронежском селе Коршево, 2 мая 1926 года, что под городом Бобровым. Отец Александр Андреевич, был учителем начальной школы. Мать, Фёкла Ефимовна, работала в колхозе. Егор ещё парнишкой под Смоленском рыл окопы. В армию он попал осенью 1943 года. Сначала охранял особо важные промышленные объекты, а затем был направлен на Кавказ в помощь пограничникам, на границу с Турцией. Там же по неосторожности упал в ущелье, шесть месяцев пролежал в госпитале. После выздоровления был направлен в действующую армию. На фронт попал после освобождения Варшавы, когда ещё дымились её развалины. Эта жуткая картина стала потом темой для его баллады о польской столице. Участвовал в боях под Котбусом, а затем, в составе 13-й гвардейской дивизии, освобождал Прагу. Сколько же ребят пало в эти самые последние дни войны за неблагодарную сегодня Прагу!
А дальше — пятилетняя служба в составе Центральной группы войск: Чехословакия, Австрия, Венгрия.
Первые его стихи и заметки были опубликованы в дивизионной газете. Автор был замечен и переведён в газету «За честь Родины», там он стал корректором и подружился с капитаном Михаилом Николаевичем Алексеевым, который читал ему первые главы своего романа «Солдаты». В Литинститут ему помог поступить лейтенант Юрий Бондарев, который встретил расстроенного сержанта во дворе института, — тот опоздал подать документы. Так фронтовики помогали друг другу и в окопах, и в литературной жизни, сегодня склочной и мелкой.
Потом Исаев заведовал редакцией поэзии в издательстве «Советский писатель», печатал именитых, но помогал и молодым. Именно он выпустил обе московские книги Николая Рубцова — «Звезду полей» и «Сосен шум», с которых началась всероссийская слава Рубцова. К тому времени Егор Исаев был уже известным поэтом.
Сразу после войны Исаев попал на огромное немецкое стрельбище, которое было мёртвым и пустым. Но люди, как муравьи, копошились на высоких откосах пулезаградительного вала. Оказалось, что они добывали здесь пули всех калибров и систем: пол лопаты песку, пол лопаты пуль. Свинец был в большой цене. Это потрясло Исаева. Об этом он рассказал потом Паустовскому. Константин Георгиевич сказал ровно, без пафоса: «Молодой человек, вы нашли главный философский ключ от войны. И не только той и этой — мировой, а вообще от любой. Пишите, но только прозой. Поэзия вряд ли поднимет этот замысел».
И всё-таки Исаев написал поэму. Его «Суд памяти» вызвал большое читательское эхо. Композитор Дмитрий Шостакович на заседании секции искусств в Комитете по Ленинским премиям сказал, что это действительно выдающееся произведение. Михаил Шолохов в ответ на вопрос волгоградских школьников прямо заявил — это было напечатано в газетах, — что поэма достойна Ленинской премии. А это тогда было мерилом авторской непогрешимости. Спустя 10 лет так и получилось, поэма-дилогия «Суд памяти» и «Даль памяти» была удостоена Ленинской премии. К 60-летию Исаев стал Героем Социалистического труда и продолжал трудиться до своих последних дней, писать и публиковать новые стихи, учить молодых.
Поэт Егор Александрович Исаев ушёл из жизни 8 июля 2013 года в Москве на 88 году жизни. Похоронен на Переделкинском кладбище рядом с женой. Но босая память детства и тепло родной земли останутся с нами навсегда в его живых и таких родных поэмах и стихах!
ЕГОР ИСАЕВ
Отрывок из поэмы «Суд памяти»
Вы думаете, павшие молчат?
Конечно, да — вы скажете.
Неверно!
Они кричат,
Пока ещё стучат
Сердца живых
И осязают нервы.
Они кричат не где-нибудь,
А в нас.
За нас кричат.
Особенно ночами,
Когда стоит бессонница у глаз
И прошлое толпится за плечами.
Они кричат, когда покой,
Когда
Приходят в город ветры полевые,
И со звездою говорит звезда,
И памятники дышат, как живые.
Они кричат
И будят нас, живых,
Невидимыми, чуткими руками.
Они хотят, чтоб памятником их
Была Земля
С пятью материками.
Великая!
Она летит во мгле,
Ракетной скоростью
До глобуса уменьшена.
Жилая вся.
И ходит по Земле
Босая Память — маленькая женщина.
Она идёт,
Переступая рвы,
Не требуя ни визы, ни прописки.
В глазах — то одиночество вдовы,
То глубина печали материнской.
Её шаги неслышны и легки,
Как ветерки
На травах полусонных.
На голове меняются платки —
Знамёна стран, войною потрясённых.
То флаг французский,
То британский флаг,
То польский флаг,
То чешский,
То норвежский…
Но дольше всех
Не гаснет на плечах
Багряный флаг
Страны моей Советской.
Он флаг победы.
Заревом своим
Он озарил и скорбь,
И радость встречи.
И, может быть, сейчас покрыла им
Моя землячка худенькие плечи.
БАЛЛАДА О ПРИКАЗЕ
1
Третью ночь, третий день всё вперёд и вперёд
Мы идём неуклонно
По проклятой земле, по немецкой, на фронт, —
Растянулась колонна.
Третью ночь, третий день по полям, по лесам,
Не всегда, чтобы в ногу.
И всё круче, всё ближе к бессонным глазам
Подступает дорога.
И всё дальше и дальше отходит от глаз
Дымный край горизонта.
И всё строже и строже суровый приказ:
Выйти за полночь к фронту.
— Подтянись! — Он железно стоит на своём,
И ворчать бесполезно.
Не железные мы, а всё то, что несём,
С каждым шагом железней
От сапог до штыков. Третью ночь. Третий день…
И тогда наконец-то
Подобрел командир, приказал: — Лошадей
Поищите у немцев.
— Отобрать лошадей! — Уточнил старшина
Тот приказ на привале.
И конечно ж, конечно ж — война есть война —
Что скрывать: отобрали.
2
А действительно, что, что нам было скрывать?
Ведь они не скрывали.
К нам пришли их сыны, нас пришли воевать
И у нас пировали.
Пили, ели — они! — их сыны, их зятья,
Записные вояки.
Рукава до локтей, в дом ещё не войдя:
— Млеко, — щерились, — яйки.
Дай им то, дай им сё, как указкой, вели,
Где штыком, где кинжалом…
Брали всё, что хотели, и сверху земли,
И что снизу лежало.
Брали всё подчистую скребком и ковшом
В эшелоны и ранцы.
Брали уголь и хлеб, женщин брали силком,
Потому что — германцы.
Потому что превыше всего! За людей
Нас они не считали…
Ну а мы лишь забрали у них лошадей,
Потому что устали.
Потому что не вправе мы были устать,
Потому что нам надо —
Кровь из носу! — а Гитлера лично достать
Не штыком, так гранатой.
Лично каждому, да! И добро, что война —
Их война! — на закате.
Потому и шумел, торопил старшина:
— Побыстрей запрягайте!
Дайте грузу побольше тому жеребцу
И поменьше карюхе!..
3
А пока он шумел, собрались на плацу
Старики и старухи,
Собрались и глядели на нас, как во сне,
На всю нашу погрузку.
Вдруг один осмелел — подошёл к старшине
И на ломаном русском
Объяснил: — Эти люди боятся всех вас… —
И в торжественном тоне:
Их бин есть коммунист! — И партайаусвайс
На широкой ладони
Протянул старшине, как комраду комрад,
Сквозь года, сквозь этапы,
От совместных ещё, тех, испанских бригад.
Через пытки гестапо,
Через боль, через кровь, через расовый бред,
Через пламя пожарищ:
— Дас ист есть, как у вас говорьят, парт-би-лет.
Это дал мне товарищ
Тельман…
— Тельман?! — Лицом просиял старшина. —
А ведь правда, ребята,
Тельман сам подписал!.. Уберёг, старина?!
— Уберьёг. — Это ж надо! —
И обнял старика, словно век с ним дружил,
Гимнастёрку расправил
И пошёл — капитану про всё доложил
И при этом добавил
От себя и, конечно, от нас, рядовых
И немного весенних:
Дескать, время приспело работ полевых,
Скоро май, надо сеять.
— Ребятишки у них, капитан. Скоро мир.
Пусть людьми вырастают…
Я вас понял, Петрович. — Сказал командир.
Дал команду: — Отставить!
Разгрузить и обратно вернуть лошадей!
Только быстро, ребята!..
4
И опять мы идём третью ночь, третий день
В направленье заката.
Третий день, третью ночь — на рубеж, где враги.
Только так — неуклонно.
Не железные мы… Но не сбились с ноги,
Подтянулась колонна.
Только так. Только так. А в двенадцать уже
Ночью рыли окопы
На последнем своём огневом рубеже,
В самом центре Европы.