ДИНА НЕМИРОВСКАЯ

ПОЭТИЧЕСКИЙ ЦИКЛ «ПО ВЕЛЕНИЮ ВЕЛИМИРА»

ВЕЛИМИР

О нём написали больше стократ,

Чем создал странник всех вотчин.

Он придумал слова – «Волгоград»

И всем известное – «лётчик».

Странный плотник досок судьбы

Знал нужду, ведал беды.

Морщат натужно крутые лбы

Ныне хлебниковеды.

Ну, а разгадка сокрыта здесь,

В этом – искус искусства:

Ныне и присно,

он – здесь,

он – днесь –

Хлеб поэзии русской!

* * *

В поэзии мой город древний

Столиц проворней и ловчей –

От лая чудища стозевна

До усмеянья смехачей.

* * *

Ах, Велимир! Ты помнишь сторожей,

Что охраняли твой ночной музей?

Теперь под звуки яростных мелодий

Они к тебе по одному уходят,

Пропев твоё, твоё пропев как надо,

Ершалаим и Ашкелон, Канада

Услышали, что на морозе Русь –

Вся поцелуй. Пускай наводит грусть

Тот, кто остался. Кто, конечно, помнит

Большую дверь в одной из старых комнат,

Где при ремонте спал большой поэт.

Он слышал голоса. И весь секрет

Был в том, что эти голоса звучали

Лишь детским всхлипом. Но почти из стали

Был нервов обнажившихся накал.

Зачем музей там, где ты так страдал?

Когда вхожу я на твою веранду,

То не могу избавиться от взгляда

Печальных глаз. Всё Лебедиво – в нас

В огне твоих – полунамёком – фраз.

Поймёт тебя не всякий. Лишь поэты,

Особо те, кто движется по свету,

Неся тебя и твой характер с перцем

В карманах, на листках, но больше – в сердце.

ХЛЕБНИКОВА ИНТЕРНЕТ ОТРИНУЛ?..

Хлебникова Интернет отринул?

На любой запрос о футуристе

Выползает некая Марина –

Смесь певички, гонщицы, актрисы.

Хороша, чертовка! Только всё же

Вместо трели «каково какао»

Бабоэби хочется до дрожи,

А не си-бемоль второй октавы.

Гарпия с ногтями накладными

Исчезать не хочет с монитора.

«Велимир» я набираю имя,

С гуглом вновь и вновь вступая в споры.

Жаль вас, шоу-бизнеса рабыни!

Может, кто-то на вопрос ответит,

Что о нецветаевой Марине

Вспомнит кто-нибудь к её столетью.

ЕЩЁ РАЗ О ПАМЯТНИКАХ ПОЭТАМ В АСТРАХАНИ

Кем-то задана снова программа.

Некто городом сверху рулит.

Вовсе нет, я не хаю Хайяма

И в восторге от Махтумкули.

В древнем городе русско-татарском

Велимира с Джалилем не чтут.

Монументы с размахом гусарским

Тем, кто был здесь проездом, растут,

Или вовсе тут не был, но чтимый,

Либо край наш ругал в пух и в дым…

Автор «Тилемахиды» гонимый

Современностью снова гоним.

УТРЕННЕЕ

Через призму ресниц солнце – радугой,

Отражаясь в слезинке-росе,

Продолжает лучами радовать

По-булгаковски: «Чтобы все!»

По-есенински яблонно-дымчато

И рябиново – по-цветаевски,

Маяковски алушто-крымчато,

По-кирсановски – вслед за стаями…

Дыр-бул-щирово. Миру-мирово.

Незнакомчато. Антимирово.

Председатель Земного Шара

Строил звёзды совсем не даром!

БРАТ И СЕСТРА

Ты миру Велимира подарил,

Мой город, им до кончиков воспетый.

Когда вхожу в музей заветный летом,

Едва касаясь пальцами перил,

Я думаю о тех, кто жили здесь –

О Хлебниковых – Велимире, Вере.

Наделены талантами без меры,

Они творили из последних сил.

Он в наволочке рукописи нёс.

Она бывала в Англии, в Париже.

Но Астрахани нашей нет их ближе

И кто талантливей – большой вопрос.

Стихи, картины, проза и любовь

Такая – что ни описать, ни ранить.

Живут они в моих воспоминаньях,

Брат и сестра, чей острый нос курнос.

Авангардистка, робкий футурист.

И будущее не могло отметить,

Они в искусстве были, словно дети,

Способные на маленький каприз.

О, небогрёзы пышных дивных лун!

Пусть вы ушли, но нам осталась юность

И смехачей заветных тихоструйность,

И Лебедива в вечности июнь.

ПРЕДСЕДАТЕЛЬ

Трудно смириться с подобными сплетнями –

Мол, сумасшедший, костёр догорающий.

Хлебников нам не оставил наследников.

Только наследие. Век нечитающий

Мало что знает. Поэты как тени в нём.

Только насущное в нём на потребу-то.

Чисел теорию нашего гения

Не понимает. Не хочет. Не требует.

Банька в Ручьях. Он в бреду, угасающий.

Что-то в очах мимолётное, вечное.

Неба, не хлеба просил умирающий.

Видел высокое в обликах встреченных.

Молча по свету стихи он разбрасывал,

Формулы чисел. Но числа – предатели.

Ну, а для нас он остался опасливым

Шара Земного навек Председателем.

СМЕРТЬ ХЛЕБНИКОВА

Эта банька в Ручьях на Валдае,

Там, где Волга начало берёт.

Простудившись, поэт умирает.

Вряд ли ведал при жизни почёт.

В то, что стал Председатель, поверив,

Перстня долго он не отдавал.

Он в гордыне своей был умерен

И всю жизнь кочевал, кочевал.

Пётр Митурич, конечно же, рядом.

Муж художницы, верной сестры.

Провожает доверчивым взглядом

Чёрный хлеб, облака и костры.

Две могилы теперь у поэта.

Там, в Москве, ну, и в тихих Ручьях.

И Санталова злые приметы –

Банька. Холод. Безвременья крах.

ЗЕМЛЯКУ

Этот город, летящий во все времена,

Порождавший поэтов, кочевников знавший,

Расшифрует когда-нибудь те письмена,

От которых порою становится страшно.

Град рождал. Из объятий птенца выпускал

В небеса. Убивали, казнили – иные.

А казалось бы – вот он, надёжный причал.

Но поэта извечно манили стихии.

Колыбели неведомы тленность и прах.

Словно матерь, прощает грехи да измены.

Как вода леденит в деревенских Ручьях!

И санталовской баньки порушены стены.

ОН РЯДОМ, ЗДЕСЬ!

Тем зимним вечером – далёким, мирным,

Мигал огнями ласково музей.

Мы собрались припомнить Велимира

Компанией подружек и друзей.

Стихи и песни. Музыка и свечи.

Игристое искристое вино.

Уютным, славным нам казался вечер –

Вот про такое бы снимать кино!

Не на веранде, а в просторном зале,

Веранды не было ещё тогда.

Возвышенно себя мы называли:

«Бокал поднимем, дамы-господа!»

И вдруг один бокал перевернулся!

И вдруг потухла жёлтая свеча!

«Он с нами, здесь!» – как будто бы очнулся

Из нас поэт какой-то сгоряча.

А было нас тогда примерно десять.

Живые помнят это до сих пор.

Он рядом, здесь. И никого не бесит.

Он – с нами весь. К чему излишний спор?..

ВИТЬКА

Жизнь искрится пёстрой радугой

В сотворении кумиров.

Мы ещё застали бабушку,

Помнящую Велимира.

В доме на Большой Демидовской

Было весело и шумно.

Вместе с детскими обидами

Посещали Витьку думы.

Во дворе с сестрёнкой Верою

Всё писали на заборе.

Не слова какие скверные,

Рисовали числа, море.

Вспоминала долго бабушка,

Как она была девчонкой,

Как играла с Витькой в ладушки,

Светлый глаз, прикрытый чёлкой.

И скользили блики в спаленке,

И мелькали, словно пятна.

– А каким же был он маленьким?

– Витька-то? Он был занятным!

В тех восьмидесятых давешних

Мы расспрашивали долго,

Как сидели на завалинке,

Как отправились на Волгу,

Как плескались волны летние.

Дом музеем стал – смотрите!

Для кого – поэт он трепетный,

А кому-то – просто Витька.