Цецен Балакаев. «Дорога на Астрахань». Рассказ.


Поезд шёл вдоль Волги, по левому берегу, и вода в утреннем свете была не серой, а какой-то оловянной, тяжёлой. Зоя Ивановна сидела у окна в купе и смотрела, как за стеклом тянутся туманные займища, редкие ивы, покосившиеся домики бакенщиков. До Астрахани оставалось часа два. Прибытие в шесть. Она ехала на могилу матери. Впервые за сорок лет.

Мать умерла в феврале, в холода, в больнице, куда Зоя не успела приехать – телеграмму дали поздно, билетов не было, а когда были, поезд опаздывал на сутки. Похоронили без неё. Соседка потом написала: «Прости, Зоя, не дождались. Хоронили всем двором. Могилка на старом кладбище, за оградой, где наши». Зоя тогда прочитала письмо, сложила вчетверо и убрала в шкатулку. И только теперь, весной, собралась.

В купе ехали ещё двое: старик с палочкой, всю ночь проспавший на нижней полке, и женщина средних лет, которая сразу же, как сели в Питере, достала вязание и больше ни на кого не смотрела. Зоя была этому рада. Говорить не хотелось.

Она достала из сумки фотографию. Мать на ней молодая, лет двадцати, в телогрейке, платок на голове завязан по-деревенски, концы под подбородком. Снимок был сделан в Астрахани, в сорок третьем или сорок четвёртом, точно Зоя не знала. На обороте химическим карандашом, выцветшим до синевы: «Зое от мамы. Астрахань».

Мать мало рассказывала о войне. Но то, что рассказывала, Зоя помнила наизусть, как молитву.

– Стройка была страшная, – говорила мать, глядя не на Зою, а куда-то в сторону, в окно, в стену, в никуда. – Женщины, девчонки, старики. Мужиков-то не было. Все на фронте. А мы – ломами мёрзлую землю долбили. Носилки, тачки, верблюды. Кто на чём. Холод собачий, ветер с Волги, а одёжа – что было. Ели что придётся. Хлеб по карточкам, и тот не всегда. Я тогда девчонкой была, семнадцать лет. Думала, не выживу.

Она говорила, что дорогу строили быстро, потому что фронту нужна была нефть, нужен был путь на Кавказ. И мост через Волгу тоже строили – в конце сорок третьего закончили, а в январе сорок четвёртого первый поезд пошёл. Мать говорила:

– Мы тогда плакали. Все плакали. Поезд идёт – а мы стоим и плачем. Потому что знали, сколько наших там осталось, под насыпью. Сколько девчонок с голоду и холоду полегло. Никто их не считал.

Зоя слушала это в детстве и не понимала до конца. В её детстве война была далеко, как кино. А теперь, глядя на оловянную воду за окном, она вдруг поняла: мать не просто рассказывала. Мать всё ещё там была. В том холоде, в той земле, в том страхе. Она так и не вышла оттуда до самой смерти.

После войны мать вышла замуж за инвалида. Отец Зои, Иван Матвеевич, был тихий человек. На войне он потерял ногу под Сталинградом и что-то ещё внутри, чего Зоя тогда не понимала. Он почти не говорил. Мог целый вечер просидеть на крыльце с папиросой, глядя на дорогу, и не сказать ни слова. Мать тоже молчала. В их доме вообще было мало слов. Зоя росла в тишине, среди двух людей, которые всё понимали друг о друге без слов, но никогда об этом не говорили.

Отец умер рано, в пятьдесят два. Мать осталась одна. Зоя уехала в Ленинград учиться, потом работала, потом вышла замуж, потом развелась. Жизнь шла, как поезд по расписанию. К матери ездила редко – сначала деньги, потом время, потом здоровье. И вот – не успела.

Женщина с вязанием отложила спицы и вышла в коридор. Старик заворочался на полке. Зоя снова посмотрела в окно. За Волгой уже виднелись дома, трубы, какие-то склады. Астрахань приближалась.

– Вы к нам? – вдруг спросил старик. Голос у него был скрипучий, простуженный.

– К вам, – сказала Зоя. – На кладбище. К матери.

Старик кивнул, как будто это всё объясняло.

– А я тут всю жизнь, – сказал он. – На том берегу родился. Мать моя эту дорогу строила. И мост через Волгу. Говорила, немцы бомбили, а они знай себе насыпь таскают. Молодые совсем были.

Зоя посмотрела на него внимательнее. Обычное лицо, морщинистое, глаза выцветшие.

– Моя мать тоже, – сказала она тихо.

– Ну вот, – старик не удивился. – Много их тут. Кто выжил – те молчали. А кто не выжил – под насыпью. Так и лежат.

Он помолчал, потом добавил:

– Ты на могилку-то иди. Иди. Им это нужно. Не нам – им. Они там все ждут, когда к ним придут.

Поезд замедлил ход. За окном поплыли первые дома, заборы, какие-то гаражи. Астрахань встречала утром, серым и сырым, как и провожала когда-то мать Зои.

Зоя достала из сумки платок – тёмный, простой, какой носят на кладбище. Повязала. Старик отвернулся к окну, будто давая ей время.

Поезд встал. Зоя вышла на перрон. Воздух был влажный, речной, с запахом тины и дыма. Где-то далеко за вокзалом шумел город, шли трамваи, кричали птицы.

Она постояла минуту, держа сумку в руке. Потом пошла к выходу.

Могила была на старом кладбище, за оградой, как писала соседка. Зоя нашла её не сразу – табличка покосилась, краска облупилась. «Кузнецова Анна Петровна, 1926–1998».

Зоя села на корточки, положила на холмик ветку вербы, купленную у вокзала. Помолчала.

– Ну вот, – сказала она наконец. – Я приехала.

Ветер шевелил сухую траву. Где-то за забором проехал поезд, стук колёс донёсся глухо, будто из-под земли.

– Ты прости меня, – сказала Зоя. – Что не была. Что не успела. Что молчали мы с тобой всю жизнь, как ты с отцом. Я думала, успеется. Всё думала, успеется.

Она замолчала. Слёз не было. Была какая-то тяжёлая, глухая пустота, которая, может быть, и была самым честным горем.

– Я теперь знаю, – сказала она тише. – Про дорогу. Про холод. Про то, как вы плакали, когда поезд пошёл. Ты не говорила, а я слышала. Всю жизнь слышала, просто не понимала.

Она посидела ещё немного. Потом встала, отряхнула колени.

Уходя, она обернулась. Могила осталась позади, маленькая, среди таких же маленьких, за низкой оградой, за которой шумел чужой, живой город.

Зоя шла к вокзалу и думала: мать так и не дождалась её. Но она, Зоя, дождалась. Дождалась того дня, когда смогла приехать. Когда смогла сказать то, что не говорила. Когда поняла, что молчание – это не пустота. Это тоже слова. Только их надо уметь услышать.

Поезд обратно уходил вечером. Зоя сидела в купе, смотрела, как за окном проплывает мост через Волгу, длинный, серый, с чёрными пролётами. Где-то там, под насыпью, лежали те, кто строил его в сорок третьем. Девчонки, женщины, старики.

Она достала фотографию. Мать смотрела с неё молодо и строго. Зоя погладила снимок пальцем и убрала в сумку.

Поезд шёл на север. За окном темнело. Волга осталась позади.

Цецен Балакаев. «Дорога на Астрахань». Рассказ.: 3 комментария

  1. В данном произведении чётко прописана ситуация зачастую складывающаяся между родителями и детьми. Вырастая, дети живут своей жизнью, порой забывая о существовании родителей и вспоминают о них лишь тогда, когда они уходят из жизни.
    Какое-то время, уже находясь на пенсии, мне довелось работать на кладбище, занимаясь ремонтом надгробий на могилах, где я воочию видел в каком запущенном состоянии находятся большинство могил. Подумалось тогда, — Неужто нет детей у умерших родителей, кто хотя бы раз в году, посещал места захоронений своих родственников и приводил их в порядок. Извечная проблема отцов и детей в современном виде.
    Но я сейчас хочу сказать несколько о другом.
    Когда мне приходится читать литературное произведение с привязкой его к реальной жизни, то волей — неволей начинаешь вживаться в происходящие события, ставя себя на место главного героя, и видя окружающий мир собственными глазами. И вот тут натыкаешься не некою не состыковку.
    Итак, по порядку:

    «Поезд шёл вдоль Волги, по левому берегу, и вода в утреннем свете была не серой, а какой-то оловянной, тяжёлой.»

    Любой астраханец путешествующий на поезде из Москвы или Питера в родной город, знает, что проходя по территории астраханской области он никогда не идёт вблизи от Волги. В большинстве своём, железнодорожные пути пролегают по степи, и только в одном месте, на подъезде к станции Досанг, они проходят недалеко от берега реки. Но то не Волга, а Ахтуба, которая не такая широкая как Волга.

    «Поезд обратно уходил вечером. Зоя сидела в купе, смотрела, как за окном проплывает мост через Волгу, длинный, серый, с чёрными пролётами. Где-то там, под насыпью, лежали те, кто строил его в сорок третьем.»

    Ещё до революции была построена железная дорога до Астрахани и она проходила через несколько рек и речушек. Перед самой Астраханью она пролегает по двум железнодорожным мостам через реки Прямая и Кривая Болда, а Волга остаётся в стороне, но при желании её можно увидеть.

    «Поезд шёл на север. За окном темнело. Волга осталась позади.»

    В Астрахани есть только один железнодорожный мост через Волгу, и поезд из города по нему идёт не на север, а на юг, в сторону Кавказа. Строительство моста было начато в 1946 году и завершилось в 1953 году. Кроме советских рабочих в его строительстве и насыпи к нему привлекались пленные немцы, отбывавшие срок в ИТК №4 располагавшейся в районе улицы Пороховая.
    А мост, о котором идёт речь в повествовании, совсем другой. Это был деревянный наплывной железнодорожный мост, строительство которого было начато в северном пригороде Астрахани — селе Солянка в декабре 1942 года и завершено в январе 1943 года. Одновременно с его возведением такими же ускоренными темпами строилась новая железная дорога из Астрахани на Кизляр. При строительстве этого моста через Волгу никаких насыпей практически не возводилось и до сих пор это подтверждается сохранившейся частью железнодорожного полотна с правой стороны Волги в Солянке. Что же касаемо захоронения умерших в теле насыпи, то сей факт документально не подтверждается, а скорее всего, является пересказом «ужастика» появившегося в более позднее время.
    Кстати, совсем недавно была опубликована статья о судьбе ДОТа оборудованного на берегу Волги в том месте где находился наплывной мост.
    https://yugrf.ru/astrahanskaya-oblast/v-astrahani-razrushayut-unikalnyj-dot-vremen-velikoj-otechestvennoj-vojny/

    • Спасибо за отзыв.
      Здесь не документальное, а по устным рассказам.
      Это один из трёх рассказов серии ж/д: со стороны машиниста, проводницы, пассажирки.
      В астраханском рассказе я упирал на советский стиль изложения, по заветам «деревенщиков».
      С фактами подкачал 🙂
      Спасибо за отзыв.

      • На литературном сайте ветеранов последних войн есть повесть немецкого автора Клауса Фритцше. В 1943 году он летал на самолёте Люфтваффе над Каспием и бомбил суда с нефтью. Самолет был сбит, а сам Фритцше попал в плен. Книга о том, что с ним происходило в плену, когда он сидел в одной из астраханских колоний.
        https://artofwar.ru/f/fritcshe_k/text_0010.shtml

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *